Франц Кафка. Татуировки по повести «Превращение»

Франц Кафка. Татуировки по повести «Превращение»

Драма человека, столкнувшегося с непримиримым, непонятным и бесповоротным роком. Иногда судьбоносное дерьмо происходит без всякой причины. Именно так рушится жизнь.

Кафка книга превращение Помимо того, что несчастный Грегор превращается в самую отвратительную ошибку на лице планеты и теряет единственную работу, он отрешен от семьи и умирает медленной, мучительной смертью.

Знаменитая повесть Франца Кафки написана в 1912 году и представляет суровость современного существования через сюрреалистические тропы. Именно это делает произведение чрезвычайно популярным среди читателей.

Ужасные события, которые постигают Грегора на протяжении всей «Метаморфозы», рассказывают о непривилегированных членах общества. Хотя можно с уверенностью сказать, что никто из нас не проснулся в теле насекомого, в какой-то момент мы все испытали беспокойство, с которым сталкивается персонаж Кафки. Эта жизнь иногда необъяснимо жестока, а странные события порождают новые формы выражения, и мир бывает скорей кошмарным, чем сказочным…

Татуировки, вдохновленные повестью «Превращение»

Тату Франц Кафка Превращение фотоТату Франц Кафка Превращение фотоТату Таракан Кафка Превращение фотоТату Франц Кафка Превращение фотоТату Франц Кафка Превращение фотоТату Франц Кафка Превращение фотоТату Франц Кафка Превращение фотоТату Франц Кафка Превращение фотоТату Франц Кафка Превращение фотоТату Франц Кафка Превращение фотоТату Франц Кафка Превращение фотоТату Франц Кафка Превращение фотоТату Франц Кафка Превращение фотоТату Франц Кафка Превращение фотоТату Франц Кафка Превращение фото Тату на груди Франц Кафка Превращение фото

Франц Кафка «Превращение». Краткий пересказ повести

Грегор Замза, простой коммивояжёр, проснувшись утром, обнаруживает, что превратился в огромное мерзкое насекомое. Не понимая причин метаморфозы, но сохраняя здравый ум и осознание, герой не может встать с кровати и не открывает двери. Узнав о его превращении, семья Грегора приходит в ужас: отец загоняет его в комнату, и лишь сестра приходит его кормить. В тяжелых душевных и телесных муках персонаж проживает время в своей комнате. Вскоре Грегор умирает, заразившись от гнилого яблока, застрявшего в одном из его сочленений. Рассказ завершается сценой жизнерадостной прогулки семьи, предавшей Грегора забвению.

Франц Кафка. Татуировки по повести «Превращение»

  • ЖАНРЫ 360
  • АВТОРЫ 277 174
  • КНИГИ 653 737
  • СЕРИИ 25 020
  • ПОЛЬЗОВАТЕЛИ 611 213

Проснувшись однажды утром после беспокойного сна, Грегор Замза обнаружил, что он у себя в постели превратился в страшное насекомое. Лежа на панцирнотвердой спине, он видел, стоило ему приподнять голову, свой коричневый, выпуклый, разделенный дугообразными чешуйками живот, на верхушке которого еле держалось готовое вот-вот окончательно сползти одеяло. Его многочисленные, убого тонкие по сравнению с остальным телом ножки беспомощно копошились у него перед глазами.

«Что со мной случилось?» – подумал он. Это не было сном. Его комната, настоящая, разве что слишком маленькая, но обычная комната, мирно покоилась в своих четырех хорошо знакомых стенах. Над столом, где были разложены распакованные образцы сукон – Замза был коммивояжером, – висел портрет, который он недавно вырезал из иллюстрированного журнала и вставил в красивую золоченую рамку. На портрете была изображена дама в меховой шляпе и боа, она сидела очень прямо и протягивала зрителю тяжелую меховую муфту, в которой целиком исчезала ее рука.

Затем взгляд Грегора устремился в окно, и пасмурная погода – слышно было, как по жести подоконника стучат капли дождя – привела его и вовсе в грустное настроение. «Хорошо бы еще немного поспать и забыть всю эту чепуху», – подумал он, но это было совершенно неосуществимо, он привык спать на правом боку, а в теперешнем своем состоянии он никак не мог принять этого положения. С какой бы силой ни поворачивался он на правый бок, он неизменно сваливался опять на спину. Закрыв глаза, чтобы не видеть своих барахтающихся ног, он проделал это добрую сотню раз и отказался от этих попыток только тогда, когда почувствовал какую-то неведомую дотоле, тупую и слабую боль в боку.

«Ах ты, господи, – подумал он, – какую я выбрал хлопотную профессию! Изо дня в день в разъездах. Деловых волнений куда больше, чем на месте, в торговом доме, а кроме того, изволь терпеть тяготы дороги, думай о расписании поездов, мирись с плохим, нерегулярным питанием, завязывай со все новыми и новыми людьми недолгие, никогда не бывающие сердечными отношения. Черт бы побрал все это!» Он почувствовал вверху живота легкий зуд; медленно подвинулся на спине к прутьям кровати, чтобы удобнее было поднять голову; нашел зудевшее место, сплошь покрытое, как оказалось, белыми непонятными точечками; хотел было ощупать это место одной из ножек, но сразу отдернул ее, ибо даже простое прикосновение вызвало у него, Грегора, озноб.

Он соскользнул в прежнее свое положение. «От этого раннего вставания, – подумал он, – можно совсем обезуметь. Человек должен высыпаться. Другие коммивояжеры живут, как одалиски. Когда я, например, среди дня возвращаюсь в гостиницу, чтобы переписать полученные заказы, эти господа только завтракают. А осмелься я вести себя так, мои хозяин выгнал бы меня сразу. Кто знает, впрочем, может быть, это было бы даже очень хорошо для меня. Если бы я не сдерживался ради родителей, я бы давно заявил об уходе, я бы подошел к своему хозяину и выложил ему все, что о нем думаю. Он бы так и свалился с конторки! Странная у него манера – садиться на конторку и с ее высоты разговаривать со служащим, который вдобавок вынужден подойти вплотную к конторке из-за того, что хозяин туг на ухо. Однако надежда еще не совсем потеряна: как только я накоплю денег, чтобы выплатить долг моих родителей – на это уйдет еще лет пять-шесть, – я так и поступлю. Тут-то мы и распрощаемся раз и навсегда. А пока что надо подниматься, мой поезд отходит в пять».

И он взглянул на будильник, который тикал на сундуке. «Боже правый!» – подумал он. Было половина седьмого, и стрелки спокойно двигались дальше, было даже больше половины, без малого уже три четверти. Неужели будильник не звонил? С кровати было видно, что он поставлен правильно, на четыре часа; и он, несомненно, звонил. Но как можно было спокойно спать под этот сотрясающий мебель трезвон? Ну, спал-то он неспокойно, но, видимо, крепко. Однако что делать теперь? Следующий поезд уходит в семь часов; чтобы поспеть на него, он должен отчаянно торопиться, а набор образцов еще не упакован, да и сам он отнюдь не чувствует себя свежим и легким на подъем. И даже поспей он на поезд, хозяйского разноса ему все равно не избежать – ведь рассыльный торгового дома дежурил у пятичасового поезда и давно доложил о его, Грегора, опоздании. Рассыльный, человек бесхарактерный и неумный, был ставленником хозяина. А что, если сказаться больным? Но это было бы крайне неприятно и показалось бы подозрительным, ибо за пятилетнюю свою службу Грегор ни разу еще не болел. Хозяин, конечно, привел бы врача больничной кассы и стал попрекать родителей сыном-лентяем, отводя любые возражения ссылкой на этого врача, по мнению которого все люди на свете совершенно здоровы и только не любят работать. И разве в данном случае он был бы так уж не прав? Если не считать сонливости, действительно странной после такого долгого сна, Грегор и в самом деле чувствовал себя превосходно и был даже чертовски голоден.

Покуда он все это торопливо обдумывал, никак не решаясь покинуть постель, – будильник как раз пробил без четверти семь, – в дверь у его изголовья осторожно постучали.

– Грегор, – услыхал он (это была его мать), – уже без четверти семь. Разве ты не собирался уехать?

Этот ласковый голос! Грегор испугался, услыхав ответные звуки собственного голоса, к которому, хоть это и был, несомненно, прежний его голос, примешивался какой-то подспудный, но упрямый болезненный писк, отчего слова только в первое мгновение звучали отчетливо, а потом искажались отголоском настолько, что нельзя было с уверенностью сказать, не ослышался ли ты. Грегор хотел подробно ответить и все объяснить, но ввиду этих обстоятельств сказал только:

– Да, да, спасибо, мама, я уже встаю.

Снаружи, благодаря деревянной двери, по-видимому, не заметили, как изменился его голос, потому что после этих слов мать успокоилась и зашаркала прочь. Но короткий этот разговор обратил внимание остальных членов семьи на то, что Грегор вопреки ожиданию все еще дома, и вот уже в одну из боковых дверей стучал отец – слабо, но кулаком.

– Грегор! Грегор! – кричал он. – В чем дело? И через несколько мгновений позвал еще раз, понизив голос:

А за другой боковой дверью тихо и жалостно говорила сестра:

– Грегор! Тебе нездоровится? Помочь тебе чем-нибудь?

Отвечая всем вместе: «Я уже готов», – Грегор старался тщательным выговором и длинными паузами между словами лишить свой голос какой бы то ни было необычности. Отец и в самом деле вернулся к своему завтраку, но сестра продолжала шептать:

– Грегор, открой, умоляю тебя.

Однако Грегор и не думал открывать, он благословлял приобретенную в поездках привычку и дома предусмотрительно запирать на ночь все двери.

Он хотел сначала спокойно и без помех встать, одеться и прежде всего позавтракать, а потом уж поразмыслить о дальнейшем, ибо – это ему стало ясно – в постели он ни до чего путного не додумался бы. Ом вспомнил, что уже не раз, лежа в постели, ощущал какую-то легкую, вызванную, возможно, неудобной позой боль, которая, стоило встать, оказывалась чистейшей игрой воображения, и ему было любопытно, как рассеется его сегодняшний морок. Что изменение голоса всего-навсего предвестие профессиональной болезни коммивояжеров – жестокой простуды, в этом он нисколько не сомневался.

Сбросить одеяло оказалось просто; достаточно было немного надуть живот, и оно упало само. Но дальше дело шло хуже, главным образом потому, что он был так широк.

Ему нужны были руки, чтобы подняться; а вместо этого у него было множество ножек, которые не переставали беспорядочно двигаться и с которыми он к тому же никак не мог совладать. Если он хотел какую-либо ножку согнуть, она первым делом вытягивалась; а если ему наконец удавалось выполнить этой ногой то, что он задумал, то другие тем временем, словно вырвавшись на волю, приходили в самое мучительное волнение. «Только не задерживаться понапрасну в постели», – сказал себе Грегор.

Превращение

Происшествие, случившееся с Грегором Замзой, описано, пожалуй, в одной фразе рассказа. Однажды утром, проснувшись после беспокойного сна, герой внезапно обнаружил, что превратился в огромное страшное насекомое…

Собственно, после этого невероятного превращения больше уже ничего особенного не происходит. Поведение действующих лиц прозаично, буднично и предельно достоверно, а внимание сосредоточено на бытовых мелочах, которые для героя вырастают в мучительные проблемы.

Грегор Замза был обычным молодым человеком, живущим в большом городе. Все его усилия и заботы были подчинены семье, где он был единственным сыном и потому испытывал повышенное чувство ответственности за благополучие близких.

Отец его обанкротился и по большей части сидел дома, просматривая газеты. Мать мучили приступы удушья, и она проводила долгие часы в кресле у окна. Еще у Грегора была младшая сестра Грета, которую он очень любил. Грета неплохо играла на скрипке, и заветной мечтой Грегора — после того как ему удастся покрыть отцовские долги — было помочь ей поступить в консерваторию, где она могла бы профессионально учиться музыке. Отслужив в армии, Грегор устроился в одну торговую фирму и довольно скоро был повышен от мелкого служащего до коммивояжера. Он работал с огромным усердием, хотя место было неблагодарным. Приходилось большую часть времени проводить в командировках, вставать на заре и с тяжелым саквояжем, полным образцов сукон, отправляться на поезд. Хозяин фирмы отличался скупостью, но Грегор был дисципли­нирован, старателен и трудолюбив. К тому же он никогда не жаловался. Иногда ему везло больше, иногда меньше. Так или иначе, его заработка хватало на то, чтобы снимать для семьи просторную квартиру, где он занимал отдельную комнату.

Вот в этой-то комнате он проснулся однажды в виде гигантской отврати­тельной сороконожки. Спросонья он обвел взглядом знакомые стены, увидел портрет женщины в меховой шляпе, который он недавно вырезал из иллюстри­ро­ванного журнала и вставил в золоченую раму, перевел взгляд на окно, услышал, как по жести подоконника стучат капли дождя, и снова закрыл глаза. «Хорошо бы еще немного поспать и забыть всю эту чепуху», — подумал он. Он привык спать на правом боку, однако ему теперь мешал огромный выпуклый живот, и после сотни безуспешных попыток перевернуться Грегор оставил это занятие. Он в холодном ужасе понял, что все происходит наяву. Но еще больше ужаснуло его то, что будильник показывал уже половину седьмого, в то время как Грегор поставил его на четыре часа утра. Неужели он не слышал звонка и опоздал на поезд? Мысли эти привели его в отчаяние. В это время в дверь осторожно постучала мать, которая беспокоилась, не опоздает ли он. Голос матери был, как всегда, ласковый, и Грегор испугался, услыхав ответные звуки собственного голоса, к которому примешивался странный болезненный писк.

Далее кошмар продолжался. В его комнату стучали уже с разных сторон — и отец, и сестра беспокоились, здоров ли он. Его умоляли открыть дверь, но он упорно не отпирал замок. После невероятного труда ему удалось повиснуть над краем кровати. В это время раздался звонок в прихожей. Узнать, что случилось, пришел сам управляющий фирмы. От страшного волнения Грегор рванулся изо всех сил и упал на ковер. Звук падения был услышан в гостиной. Теперь к призывам родных присоединился и управляющий. И Грегору показалось разумнее объяснить строгому начальнику, что он непременно все исправит и наверстает. Он начал взволнованно выпаливать из-за двери, что у него лишь легкое недомогание, что он еще успеет на восьмичасовой поезд, и наконец стал умолять не увольнять его из-за невольного прогула и пощадить его родителей. При этом ему удалось, опираясь о скользкий сундук, выпрямиться во весь рост, превозмогая боль в туловище.

За дверью наступила тишина. Из его монолога никто не понял ни слова. Затем управляющий тихо произнес: «Это был голос животного». Сестра со служанкой в слезах бросились за слесарем. Однако Грегор сам ухитрился повернуть ключ в замке, ухватившись за него крепкими челюстями. И вот он появился перед глазами столпившихся у двери, прислонившись к её створке.

Он продолжал убеждать управляющего, что скоро все встанет на свои места. Впервые он посмел излить ему свои переживания по поводу тяжелой работы и бесправности положения коммивояжера, которого любой может обидеть. Реакция на его появление была оглушительной. Мать безмолвно рухнула на пол. Отец в смятении погрозил ему кулаком. Управляющий повернулся и, поглядывая назад через плечо, стал медленно удаляться. Эта немая сцена длилась несколько секунд. Наконец мать вскочила на ноги и дико закричала. Она оперлась на стол и опрокинула кофейник с горячим кофе. Управляющий тут же стремительно бросился к лестнице. Грегор пустился за ним, неуклюже семеня своими ножками. Ему непременно надо было удержать гостя. Однако путь ему преградил отец, который стал заталкивать сына назад, издавая при этом какие-то шипящие звуки. Он подталкивал Грегора своей палкой. С большим трудом, поранив о дверь один бок, Грегор втиснулся назад к себе в комнату, и дверь за ним немедленно захлопнули.

После этого страшного первого утра для Грегора наступила приниженная монотонная жизнь в заточении, с которой он медленно свыкся. Он постепенно приспособился к своему уродливому и неповоротливому телу, к своим тонким ножкам-щупальцам. Он обнаружил, что может ползать по стенам и потолку, и даже полюбил висеть там подолгу. Пребывая в этом страшном новом обличье, Грегор остался тем же, кем был, — любящим сыном и братом, переживающим все семейные заботы и страдающим оттого, что внес в жизнь близких столько горя. Из своего заточения он молча подслушивал разговоры родных. Его мучили стыд и отчаяние, так как теперь семья оказалась без средств и старый отец, больная мать и юная сестра должны были думать о заработках. Он с болью чувствовал брезгливое отвращение, которое испытывали самые близкие люди по отношению к нему. Мать и отец первые две недели не могли заставить себя войти к нему в комнату. Только Грета, преодолевая страх, заходила сюда, чтобы быстро убраться или поставить миску с едой. Однако Грегору все меньше и меньше подходила обычная пища, и он часто оставлял тарелки нетронутыми, хотя его терзал голод. Он понимал, что вид его нестерпим для сестры, и потому старался спрятаться под диван за простыней, когда она приходила убираться.

Однажды его унизительный покой был нарушен, так как женщины надумали освободить его комнату от мебели. Это была идея Греты, которая решила дать ему больше места для ползанья. Тогда мать впервые боязливо вошла в комнату сына. Грегор покорно притаился на полу за свисающей простыней, в неудобной позе. От переполоха ему стало совсем плохо. Он понимал, что его лишили нормального жилища — вынесли сундук, где он хранил лобзик и другие инструменты, шкаф с одеждой, письменный стол, за которым он в детстве готовил уроки. И, не выдержав, он выполз из-под дивана, чтобы защитить последнее свое богатство — портрет женщины в мехах на стене. Мать с Гретой в это время переводили дух в гостиной. Когда они вернулись, Грегор висел на стене, обхватив портрет лапками. Он решил, что ни за что на свете не позволит его забрать — скорее вцепится Грете в лицо. Вошедшей в комнату сестре не удалось увести мать. Та «увидела огромное бурое пятно на цветастых обоях, вскрикнула, прежде чем до нее дошло, что это и есть Грегор, визгливо-пронзительно» и рухнула в изнеможении на диван.

Грегор был переполнен волнением. Он быстро выполз в гостиную за сестрой, которая бросилась к аптечке с каплями, и беспомощно топтался за её спиной, страдая от своей вины, В это время пришел отец — теперь он работал рассыльным в каком-то банке и носил синий мундир с золотыми пуговицами. Грета объяснила, что мать в обмороке, а Грегор «вырвался». Отец издал злорадный крик, схватил вазу с яблоками и с ненавистью начал бросать их в Грегора. Несчастный бросился наутек, делая множество лихорадочных движений. Одно из яблок с силой ударило его по спине, застряв в теле.

После полученной раны здоровье Грегора стало хуже. Постепенно сестра прекратила у него убираться — все заросло паутиной и клейким веществом, истекавшим из лапок. Ни в чем не виноватый, но с омерзением отторгнутый самыми близкими людьми, страдающий от позора больше, чем от голода и ран, он замкнулся в жалком одиночестве, перебирая бессонными ночами всю свою прошлую немудреную жизнь. По вечерам семья собиралась в гостиной, где все пили чай или разговаривали. Грегор же для них был «оно», — всякий раз родные плотно прикрывали дверь его комнаты, стараясь не вспоминать о его гнетущем присутствии.

Однажды вечером он услышал, что сестра играет на скрипке трем новым жильцам — им сдали комнаты ради денег. Привлеченный музыкой, Грегор отважился продвинуться немного дальше обычного. Из-за пыли, лежавшей повсюду в его комнате, он сам был весь ею покрыт, «на спине и боках он таскал с собой нитки, волосы, остатки еды; слишком велико было его равнодушие ко всему, чтобы ложиться, как прежде, по нескольку раз в день на спину и чиститься о ковер». И вот это неопрятное чудовище скользнуло по сверкающему полу гостиной. Разразился постыдный скандал. Жильцы с возмущением потребовали назад деньги. Мать зашлась в приступе кашля. Сестра заключила, что дальше так жить нельзя, и отец подтвердил, что она «тысячу раз права». Грегор изо всех сил пытался вновь заползти к себе в комнату. От слабости он был совсем неповоротлив и задыхался. Оказавшись в знакомой пыльной темноте, он почувствовал, что совсем не может шевелиться. Боли он уже почти не ощущал, а о своей семье по-прежнему думал с нежностью и любовью.

Рано утром пришла служанка и обнаружила, что Грегор лежит совершенно неподвижно. Вскоре она радостно известила хозяев: «Поглядите-ка, оно издохло, вот оно лежит совсем-совсем дохлое!»

Тело Грегора было сухим, плоским и невесомым. Служанка сгребла его останки и выкинула вместе с мусором. Все испытали нескрываемое облегчение. Мать, отец и Грета впервые за долгое время позволили себе прогулку за город. В вагоне трамвая, полном теплого солнца, они оживленно обсуждали виды на будущее, которые оказались совсем не так плохи. При этом родители, не сговариваясь, подумали о том, как, невзирая на все превратности, похорошела их дочь.

Что скажете о пересказе?

Что было непонятно? Нашли ошибку в тексте? Есть идеи, как лучше пересказать эту книгу? Пожалуйста, пишите. Сделаем пересказы более понятными, грамотными и интересными.

Почему Франц Кафка панически боялся женщин

Франц КафкаФранц Кафка. Фото: Getty Images

«Экспресс газета» в Яндекс.Дзене «Экспресс газета» в Яндекс.Новостях «Экспресс газета» в Google Новостях

Имя Франца Кафки слышали все, а вот одолеть мрачные, тягучие тексты, будем честны, удалось лишь истинным любителям качественной прозы. Принадлежащие перу автора романы «Замок», «Процесс», множество рассказов и эссе могли вообще до нас не дойти — в 1922-м Франц составил завещание, в котором распорядился их уничтожить. К счастью, просьбу не выполнили.

3 июня — день памяти писателя. 95 лет назад сердце писателя перестало биться в санатории под Веной. Давайте вместе заглянем в биографию литератора и узнаем, с какими демонами в душе он боролся.

Обжегся на молоке

Кафка с детства отличался слабым здоровьем и всю жизнь жаловался на дурное самочувствие. С недугами, настоящими и мнимыми, боролся как мог.

Композиция Ярослава Роны у пражского метро Staroměstská - призыв подняться над своей мелочностью и зашоренностьюКомпозиция Ярослава Роны у пражского метро Staroměstská — призыв подняться над своей мелочностью и зашоренностью. Фото: globallookpress.com

Франц постоянно жаловался на мигрени, бессонницу, запоры, одышку, ревматизм, фурункулы, пятна на коже, выпадение волос, слабое зрение, деформированный палец на ноге, чувствительность к шуму, хроническую усталость, чесотку. Каждый день делал гимнастику, которая позже получила название «воркаут Кафки», принимал слабительные. Став вегетарианцем, обратился к рыбке в аквариуме: «Теперь я могу смотреть на тебя спокойно, я больше не ем таких, как ты!»

В какой-то момент писатель увлекся учением «Великого жевателя» — английского диетолога Горация Флетчера. Тот советовал совершать 46 движений для перемалывания пищи. Отца Франца это приводило в бешенство, и за обедом он отгораживался от сына газетой.

Кафка живо интересовался нудистским движением и посещал популярный курорт «Фонтан юности», считая, что обнажение дает коже дышать, а значит, и весь организм станет лучше функционировать. До конца раздеваться стеснялся и был известен у «голожопиков» как «мужчина в купальных трусах».

Толчком к развитию туберкулеза, которым Франц заразился в 34 года, возможно, послужило некипяченое молоко.

Лента времени

  • 3 июля 1883 г. Родился в Праге в еврейской семье. Отец Герман торговец галантереей. Мать Юлия — дочь зажиточного пивовара. В семье, кроме Франца, были два брата (умерли в младенчестве) и три сестры (погибли во время Второй мировой войны в концлагерях в Польше).
  • 1889 —1901 гг. Учился в начальной школе, затем поступил в гимназию. Участвовал в самодеятельности, организовывал спектакли.
  • 1903 г. На собрании студенческого клуба, посвященного Ницше, познакомился с журналистом Максом Бродом, ставшим его близким другом на всю жизнь и хранителем литературного наследия.
  • 1906 г. Окончил юрфак Пражского Карлова университета, получил степень доктора права. Руководителем научной работы выступил Альфред Вебер — немецкий социолог и экономист.
  • 1908 —1922 гг. Работал в страховом ведомстве.
  • 1910 г. Начал писать первый роман «Пропавший без вести» (позже переименован в «Америку»).
  • 1912 г. Закончил писать повесть «Превращение» — свое самое экранизируемое произведение.
  • 1913 г. Брод настоял, чтобы Кафка опубликовал свои рассказы. В свет вышел сборник «Созерцание».
  • 1915 г. Стал лауреатом премии имени Теодора Фонтане — почетной литературной награды в Германии.
  • 1917 г. После легочного кровоизлияния у писателя начал развиваться прогрессирующий туберкулез.
  • 3 июня 1924 г. Умер от истощения — за полгода до смерти из-за обострившегося туберкулеза гортани Кафка испытывал сильные боли и отказывался есть. Тело автора «Замка» и «Превращения» из австрийского санатория в Кирлинге перевезли на родину и захоронили через неделю на Новом еврейском кладбище в районе Страшнице, в Ольшанах, в общей семейной могиле.

«Падает то, что должно подниматься»

Работая в страховой компании, Франц занимался несчастными случаями на производстве и часто рисовал изуродованные пальцы в подтверждение того, что определенный агрегат вышел из строя. В письме Максу Броду он рассказывал:

«Ты просто не представляешь, насколько я занят… Люди падают со строительных лесов и попадают в работающие механизмы, как будто все они поголовно пьяны; все настилы проламываются, все ограждения рушатся, все лестницы скользкие; все, что должно подниматься, — падает, а все, что должно опускаться, — тащит кого-нибудь в воздух. И все эти девицы с посудных фабрик, которые вечно падают с лестниц, неся в руках кучу фарфора… У меня от всего этого уже голова кругом».

Вращающаяся голова писателя около ТЦ Quadrio (Прага) обошлась городу в 30 млн. крон

Вращающаяся голова писателя около ТЦ Quadrio (Прага) обошлась городу в 30 млн. крон. Фото: globallookpress.com

Желая оградить своих клиентов от несчастных случаев, писатель ввел в обиход защитную каску. За доблестный труд страховщик Кафка получил золотую медаль Американского общества техники безопасности.

«Скулящая плоть обрела покой»

Писатель страдал комплексом мадонны и блудницы: в каждой женщине видел либо святую, либо проститутку. Секс как таковой вызывал у него отвращение. «Соитие — это наказание за радость быть вместе», — писал он в дневнике.

В 16 лет наш герой осмелился уточнить у отца, как избежать заразы при половых контактах. Папаша посоветовал сходить в бордель или предаться мастурбации. Кафка призадумался. И только через четыре года решился уединиться в гостинице с продавщицей из магазина одежды.

«Все было очаровательно, возбуждающе и омерзительно. …я, конечно, был счастлив, но счастье это состояло лишь в том, что моя вечно скулящая плоть наконец-то обрела покой», — описал Франц ощущения на бумаге.

Рисунки Франца

Дневник писателя сообщает нам о его посещениях публичных домов в Милане, Париже, Праге. Кафку преследуют ночные кошмары: ему видится, что он ласкает бедро проститутки и вдруг обнаруживает, что ее тело покрыто гнойниками. В 28 лет Франц признается в полном отсутствии желания:

«Прежде мне не удавалось свободно объясняться с людьми, с которыми только что познакомился, потому что я был бессознательно стеснен присутствием сексуальных влечений, теперь же меня смущает осознание отсутствия влечения».

Тем не менее любовные истории у писателя были, и весьма драматические.

Фелиция Бауэр

Познакомились в 1912 году в Берлине. Франц забросал письмами девушку, лицо которой называл лошадиным. Дважды делал предложение, но не решился связать себя узами брака. Изменил возлюбленной с ее подругой Гретой Блох. Спустя годы эта дама объявила, что Кафка — отец ее ребенка. Фелиция явилась в контору, где работал Франц, и вслух зачитала его переписку с Гретой. После расставания Бауэр вышла замуж и эмигрировала в США.

Юлия Вохрыцек

Встретились в 1919-м в пансионате немецкого Шлезена. Дочь пражского сапожника держала шляпный магазинчик. Через год пара собралась обручиться. Но отец писателя заявил, что Юлия не ровня Францу. Позже Вохрыцек нашла счастье с другим. Погибла в 1944 году в концлагере.

Милена Есенская

Жена друга Франца переводила на чешский произведения Кафки, писавшего по-немецки. Началось все с делового общения, которое перетекло в роман. Милена не просилась замуж, что ее любовника вполне устраивало. Да и вообще эти отношения были какими-то вялотекущими: за год эти двое занимались сексом друг с другом всего четыре раза. После расставания остались друзьями.

Дора Диамант

Встретились в летнем лагере для еврейских детей, где Дора работала воспитательницей. Поселились в Берлине. Вместе изучали Талмуд, планировали эмигрировать в Палестину и открыть там ресторанчик. 20-летняя Дора была рядом, когда у Франца случилось обострение болезни. Кафка отправил письмо отцу девушки, где просил разрешения на брак, но тот счел партию с умирающим от туберкулеза 40-летним писателем не подходящей. И оказался прав: через 11 месяцев после знакомства с Дорой Кафка скончался у нее на руках.

Превращение

Тут отворилась дверь спальни и появился господин Замза в ливрее и с ним под руку с одной стороны жена, а с другой — дочь. У всех были немного заплаканные глаза; Грета нет-нет да прижималась лицом к плечу отца.

— Сейчас же оставьте мою квартиру! — сказал господин Замза и указал на дверь, не отпуская от себя обеих женщин.

— Что вы имеете в виду? — несколько смущенно сказал средний жилец и льстиво улыбнулся. Два других, заложив руки за спину, непрерывно их потирали, как бы в радостном ожидании большого спора, сулящего, однако, благоприятный исход.

— Я имею в виду именно то, что сказал, — ответил господин Замза и бок о бок со своими спутницами подошел к жильцу. Тот несколько мгновений постоял молча, глядя в пол, словно у него в голове все перестраивалось.

— Ну что же, тогда мы уйдем, — сказал он затем и поглядел на господина Замзу так, словно, внезапно смирившись, ждал его согласия даже и в этом случае.

Господин Замза только несколько раз коротко кивнул ему, вытаращив глаза. После этого жилец и в самом деле тотчас направился широким шагом в переднюю; оба его друга, которые, прислушиваясь, уже перестали потирать руки, пустились за ним прямо-таки вприпрыжку, словно боялись, что господин Замза пройдет в переднюю раньше, чем они, и отрежет их от их вожака. В передней все три жильца сняли с вешалки шляпы, вытащили из подставки для тростей трости, молча поклонились и покинули квартиру. С каким-то, как оказалось, совершенно необоснованным недоверием господин Замза вышел с обеими женщинами на лестничную площадку; облокотясь на перила, они глядели, как жильцы медленно, правда, но неуклонно спускались по длинной лестнице, исчезая на каждом этаже на определенном повороте и показываясь через несколько мгновений опять; чем дальше уходили они вниз, тем меньше занимали они семью Замзы, а когда, сначала навстречу им, а потом высоко над ними, стал, щеголяя осанкой, подниматься с корзиной на голове подручный из мясной, господин Замза и женщины покинули площадку и все с каким-то облегчением вернулись в квартиру.

Они решили посвятить сегодняшний день отдыху и прогулке; они не только заслуживали этого перерыва в работе, он был им просто необходим. И поэтому они сели за стол и написали три объяснительных письма: господин Замза — своей дирекции, госпожа Замза — своему работодателю, а Грета — своему шефу. Покуда они писали, вошла служанка сказать, что она уходит, так как утренняя ее работа выполнена. Писавшие сначала только кивнули, не поднимая глаз, но когда служанка, вместо того чтобы удалиться, осталась на месте, на нее недовольно взглянули.

— Ну? — спросил господин Замза.

Служанка, улыбаясь, стояла в дверях с таким видом, как будто у нее была для семьи какая-то счастливая новость, сообщить которую она собиралась только после упорных расспросов. Почти вертикальное страусовое перышко на ее шляпе, всегда раздражавшее господина Замзу, покачивалось во все стороны.

— Так что же вам нужно? — опросила госпожа Замза, к которой служанка относилась все-таки наиболее почтительно.

— Да, — отвечала служанка, давясь от добродушного смеха, — насчет того, как убрать это, можете не беспокоиться. Уже все в порядке.

Госпожа Замза и Грета склонились над своими письмами, словно намереваясь писать дальше; господин Замза, который заметил, что служанка собирается рассказать все подробно, решительно отклонил это движением руки. И так как ей не дали говорить, служанка вспомнила, что она очень торопится, крикнула с явной обидой: «Счастливо оставаться!» — резко повернулась и покинула квартиру, неистово хлопая дверьми.

— Вечером она будет уволена, — сказал господин Замза, но не получил ответа ни от жены, ни от дочери, ибо служанка нарушила их едва обретенный покой. Они поднялись, подошли к окну и, обнявшись, остановились там. Господин Замза повернулся на стуле в их сторону и несколько мгновений молча глядел на них. Затем он воскликнул:

— Подите же сюда! Забудьте наконец старое. И хоть немного подумайте обо мне.

Женщины тотчас повиновались, поспешили к нему, приласкали его и быстро закончили свои письма.

Затем они покинули квартиру все вместе, чего уже много месяцев не делали, и поехали на трамвае за город. Вагон, в котором они сидели одни, был полон теплого солнца. Удобно откинувшись на своих сиденьях, они обсуждали виды на будущее, каковые при ближайшем рассмотрении оказались совсем не плохими, ибо служба, о которой они друг друга до сих пор, собственно, и не спрашивали, была у всех у них на редкость удобная, а главное — она многое обещала в дальнейшем. Самым существенным образом улучшить их положение легко могла сейчас, конечно, перемена квартиры; они решили снять меньшую и более дешевую, но зато более уютную и вообще более подходящую квартиру, чем теперешняя, которую выбрал еще Грегор. Когда они так беседовали, господину и госпоже Замза при виде их все более оживлявшейся дочери почти одновременно подумалось, что, несмотря на все горести, покрывшие бледностью ее щеки, она за последнее время расцвела и стала пышной красавицей. Приумолкнув и почти безотчетно перейдя на язык взглядов, они думали о том, что вот и пришло время подыскать ей хорошего мужа. И как бы в утверждение их новых мечтаний и прекрасных намерений, дочь первая поднялась в конце их поездки и выпрямила свое молодое тело.

мультики головоломка 2 часть

сумерки последняя часть закат вечности

я робот 2 скачать бесплатно

Ссылка на основную публикацию
×
×
Adblock
detector